порой так жалко собственной жизни -
такой красивой, что аж завидно, -
что хочется взять - и с размаху с обрыва
всю ее бросить - к ногам прибоя.

колышет ли ветер горячие травы,
поет ли рыба на дне океана -
мне слышен голос корня и кроны,
мне внятна песня мерцающей рыбы.

мне в детстве казалось - иначе не будет:
всегда вода остается водою,
всегда гроза, улыбаясь, пугает, -
и так и есть. иначе не будет.

Чем жарче солнце - тем сильнее привкус побега
у музыки, ветки с седого брега.
Я сегодня боюсь тишины - и поэтому слышу,
как длинные пальцы трогают рёбра крыши.
Ну что ж, слетайтесь, звучите, сужайте круг,
пока северный полюс не переместился на юг.

Арфа - прохладные руки, пряди волос,
цветущие яблони. Как тебе нынче спалось?
Если без снов, то причина тому
не ветер, льнущий к поросшему полынью холму,
а всё та же ветка - пальцы, дека, гриф,
желтоватый лист, готический шрифт -
а он один - и в Испании, и в темноте Альбиона -
скромная радость преданности канонам.

Виолончель - это густое вино.
Пей, не стесняйся. Юг ли тому виной,
или распухший от памяти потолок,
иль пожелтевший от злости глазной белок -
только сегодня я слышу - даже когда молчу.
Это завтра, завтра пойду к врачу,
а сегодня я объявляю себя нормальным,
как букет ромашек в скромной девичей спальне.

О скрипке я умолчу. Ее обсудили до дна
вишневого ствола. Как Саломея бедна -
танец живет в босых ногах, в нищете,
как двуногий лев или плоский орёл на щите.
Ты же не лев и даже не пёс - тебе прорасти
в острое плечо и кричать: "Отпусти!" -
и самой же вцепиться в траву, поранив ладони.
Оставайся. Здесь нас никто не тронет.

ветер сгоняет тени в арки дурной бесконечности -
зеркало спрячет зеркало, взгляд укрывает взгляд.
Это еще не снилось.
Это только приснится -
когда на рыжую девку
наденут белый наряд.

трубы поют в полуночи, трубы звезды касаются,
трубы упрутся в синее небо на дне морском
это еще не музыка,
музыка будет после -
когда прорастёт, проплачется
савана талый ком.

раскаляеся камень и нагревается дерево,
только глаза и зеркало помнят ветер теней.
это уже не музыка,
это еще не замкнутый
круг, но уже колодец
с белой звездой на дне.

отпустите меня. на воздушном шаре над орнаментом рек
буду плыть и думать о любви к человечеству, о судьбах калек,
эпилептиков и прокаженных, расстриг и бездетных отцов.
думать - и вертеть на пальце бабушкино кольцо.

бабушка была - нормальная бабушка - ландыши, miss Dior,
Сен-Санс по утрам, вечером - Дворжак (сомфония ми-минор).
растила меня некапризной принцессой, а вырос - капризный принц.
я люблю вино и оружие. на потеху людей и птиц

плыву под солнцем. ни о чем не думаю. допиваю мотив.
отпустите усталого дурака. не дайте ему уйти.

                                                                                                   Д.Ш.

Как щека к щеке – так вода о гранит.
Над рекой натянутый мост звенит,
Как Эолова арфа на тех ветрах,
Что способны высушить даже страх.
Как касаются кончики пальцев лба,
Каблуками брусчатку ласкает толпа.
Полирует взгляд кружева оград -
Так, что даже чугун может быть не рад,
Что отлит не девой с кувшином у вод,
А решеткой, забором, створкой ворот
В обетованный сад, там, где голос твой
Осыпал меня пеплом и палой листвой.
Мы мостили дорогу, не глядя назад,
Оказалось - построили мост в закат.

Это время не лечит – лишь меняет ход
Маятника боли, пуская его в обход
Всей дуги, и теперь невозможно узнать
Интервала ударов. Осенняя знать,
Шелестит кринолинами мокрых крон,
И бредет - вдоль ограды - к королю на поклон,
Но король - за закатом, и трётся струна
О гранитную россыпь гнилого зерна.




ЗЫ: ох уж мне этот творительный падеж)))

Было. Было и било –
Нещадно и даже приятно –
Горе, что сердцу мило,
Любо душе необъятной.

Пело, горело и грело
Щеки слезами без края.
Вызрело, перезрело –
Сгнило в итоге в сарае.

Стало кристаллом, блистало –
В горле застряло комом.
Звякнуло в песне металлом –
Стало металлоломом.

Горя теперь не стало,
Как ни плачь – не вернуть обратно.
Было. И было немало –
По полкило на брата.

Знаешь… Теперь втыкаю
В кончики пальцев иголки:
Явится боль – да растает,
Радостно вскрикнет – да смолкнет.

Город приморский бьется о берег морской.
Плещется тихо, почти незаметно и кажется спящим.
Только лишь рябь огоньков говорит о наличии ветра.
Зеркало моря вздыхает в ответ, согревая дыханием звёзды.
Город столетьями знает границу, прибрежный песок.
Море отступит однажды – но только на пару шагов.
Тихие пристани лижут солёную, нежную твердь.
Зеркало моря вздыхает в ответ, согревая дыханием лодки.
В городе – люди, как рыбы волшебные, спят.
Молча и лёжа – ночами, смеясь и предчувствуя – днем.
Порт подпирает плечом амальгаму, способную петь.
Петь и себе же подыгрывать на тамбурине.
Редко они, сухопутные рыбы, приходят на берег,
Дабы взглянуть своим братьям безмолвным в глаза.
Редко они говорят на наречии мощи безбрежно-бездонной,
Мелкими брызгами листьев и всплесками крон остаются довольны.

Что за предчувствия держат в границах тот город у моря?
Древних пророчеств мозаика, искорки ряби и слов.
Разве что самых седых рыбаков не страшит обещанье,
Ибо из их сыновей и придет тот, чей невод потянется вспять.
Тот, кто однажды поймет, что наш город – есть зеркало моря.
Тот, кто расслышит слова, ритм ударов волны,
Тот, кто закинет свой невод на рифы крыш разноцветных,
Тот, кто покажет движенье огромной воды.
Море отступит на шаг и, к прыжку приготовясь,
Будет к прибрежным пескам собирать разноцветную рать.
Сын же рыбачий, на город набросив свой невод,
Прочь уведет всех в полынную горькую степь.
Что же потом? А потом будут сказки
Люди слагать о безбрежности волн, о штормах и песке,
Влажном и теплом, как щеки в слезах, как прощение,
Как поцелуи – в полдень под небом, мерцающим рябью сквозь пыль.

Граждане отдыхающие! Заблаговременно хороните своих мертвецов.
Ибо граждане работающие лишены этой возможности как таковой.
Крупные капли – перезрелые, тонкокожие – падают на лицо.
Покуда капли не стали снегом – сядь, помолчи и усвой:

Лист, серебрясь от инея, ломкий, едва живой,
Память хранит о тех двоих, что на него не смотрели,
Он же – на них смотрел, дрожал, сливался с прочей листвой,
Умолял о прощении средств, ведущих к заветной цели.

Граждане отдыхающие разглядывают мумию – экспонат.
Фараон был красив, как рассветное солнце, и умер совсем молодым.
Умирая, он слышал, как звезды на полуденном небе звонят
Неотлитыми колоколами, и видел, как к небу возносится дым.

Это теперь он музейная ценность, вместилище неполных своих двадцати пяти –
Солнечных, тенистых, тщеславных, щедрых и сокровенных.
А когда-то дым и полдень пахли телами тех, кто стоял на его пути,
А небо пахло еще чьим-то телом. Лава пульсирует в венах,

Граждане отдыхающие мечтают вернуться к своим трудам,
Мухи садятся на плечи тех двоих, что уже не вернутся,
Фараон скучает в стране, где стерильный иней звенит по утрам,
Где листья покорно ложатся на землю в надежде однажды проснуться.

Но даже они просыпаются (если, конечно, удастся вопреки всему)
Не тем, чем ложились на землю – влажную простыню для любви и праха.
Двое проснутся вовремя, как по будильнику, но незнакомые – никому.
Один фараон остаётся собой – забинтованным стержнем своих правоты и страха.

Грейся, грейся, синяя ты птица,
Не журавль и не павлин – синица.
Тихой жизни за морем не будет:
Как всегда, ошиблись в чем-то люди.
Грейся – то вином, то честным словом,
Обещаньем, для тебя готовым
С губ сорваться у ловца любого,
Птицелова, от дождей седого.
Грейся, сердце мокрое, как птаха, -
Неразменной песней, алым страхом,
От начала до скончанья спектра –
В ожиданье северного ветра.

Захожу в примерочную. Что надеть сначала?
Трехкомнатную с кошкой и старым диваном
или крошечную каморку с видом на старый город?
В трехкомнатной два поколенья рожали и хоронили,
в каморке тоже рожали в муках -
но исключительно свежие мысли.
В трехкомнатной численность населенья
пульсировала, как мигрень того, кто
в каморке поддерживал одиночество
и говорливо чокающееся столпотворенье.
Впрочем, и те и эти мыли в апреле окна,
прятались от стрижиных криков, пыль стирали с полок,
спрашивали: "Доколе?" - не дожидались ответа,
надеялись, что год грядущий
будет легче, чем предыдущий.

Анна не видит, как Белая Дама
Моет окно, отмывает от стекол
Дряхлое тело рассохшейся рамы.
Рама отмыта. В проулке процокал
Строй беломраморных пешек столетья,
Лучших сынов уходящего долга.
Анна же – дочь, ей не спеть, не успеть ей
С веком у двери проститься надолго.
Век не прощается с сестрами пешек,
Век производит их в дамки – не в дамы.
Век горделив, импозантен, неспешен,
Щедр на чины, не играет на равных.

Свет невечерний измерен шагами.
Точные даты оттянут карманы.
Стынут в шкафах простыней оригами,
Руки не слушают голоса Анны.
Анна бормочет под нос: «Это сделано,
Это оставлю на некое завтра,
Это неважно, а это успела», - но
Свет невечерний – безжалостный автор.

Влажно-лиловое небо - в оранжевых пятнах.
Видимо, это вечер спустился с Останкинской башни,
хлопая мокрыми крыльями, пестрые перья роняя на землю
и обещая совсем неуместное светлое завтра.

Мы не считали шагов, подбирая опавшие перья,
делали вид, будто их обронили каштаны и клены,
знали, что спрячем небесный гербарий под книжные крылья,
и были рады тому, что пока ничего предсказать невозможно.

Если назавтра солнечный свет станет гладкой стеною,
мы не зажмуримся, ибо и так ничего не увидим,
будем нанизывать мелкие радости на бесконечную глупость,
выпьем по чашечке кофе с корицей и пожалеем троянку.

Ей за завесой лучей открывались такие кулисы,
что можно душу продать - лишь бы только остаться в партере,
чтобы смотреть и не видеть, не сделать шагов по ступеням,
чтобы на донышке чашки найти только повод вымыть посуду.

Повод потом не искать среди книжных листов лист каштана
и не стирать с небосклона оранжевых пятен бесстыжих,
повод нанизывать мелкие радости на бесконечную глупость,
и не предсказывать, и не умнеть, не предвидеть.

Сижу и смотрю, как тает
Лёд в «Мартини», извиваясь
Русалочьими волосами –
Прозрачное беззащитности знамя –
Такое не скроет ни неба, ни знаменосца.

Сижу, смотрю и прикидываюсь.
Прикидываюсь антропоморфной –
Двурукой, двуногой, двуухой, двуглазой,
Двуликой, двужильной и двоедушной.

Нынче в моде прозрачность –
Бизнес-процессов и платьев,
Занавесок и формулировок.
Производство, что ли, наладить
Стеклянных масок?

Если жить в глухой провинции у моря -
Может быть, минуют катафалки:
Трех царей унылый личный транспорт
Портил вид мне из окна порою.
Поры давние. Из этих пор сочится
Пот солёный от труда не быть капризной,
Вытянуться в струнку, встав последней, ибо
Таково в строю Дюймовочкино место.

Расставляю ловушки, капканы и сети
Для поимки недоброго хитрого чуда:
Неизвестно когда, непонятно откуда
Прилетает не вовремя ивовый ветер.

И завоют по-волчьи Эоловы струны,
Разлетится стекло на живые осколки.
Испугайся, душа, захлебнись и умолкни:
Все, кто зрячи,- те немы и часто безумны.

Ведь потом на века – слепота и затишье,
Стрелки ходят по кругу, как солнце на корде.
Я обыскивал память, я дал себе ордер,
Я копался в золе, побирался, как нищий.

Призываю тебя, беспощадное счастье,
Бесполезных сокровищ златые хоромы,
Ларь, наполненный льдом и раскатами грома,
Мои игры с огнем, пляски рабства и власти…

Призываю тебя, беспощадное счастье.

одеяло похоже на сугроб новогодний -
мягко придавит к земле, не пуская наружу.
одеяло похоже на пышное тесто -
держит начинку, тепло не пуская из фарша.
одеяло похоже на озеро в полнолунье -
слоем теплой воды зовет всё глубже и глубже.

одеяло похоже на пасмурный день, на тучи,
на вату под елкой, на плесень, на ванну с пушистой пеной.
Высуну нос - не больше. Зажмурюсь на всякий случай,
нащупав виском и пяткой оба края вселенной.

я не договариваю, не договариваю, не договариваю.
я слов не выговариваю, впадаю в косноязычие,
и даже у слуха с дикцией проблемы - хоть к логопеду.

я не досматриваю, недосматриваю, не досматриваю:
то кофе убежал, то фильм закончился. И всё высматриваю
ожоги будущей осени, обещание отключить отопление.

А всё потому, что глупая. Глупая и непослушная.
Нет чтобы спать пойти - дождь предосенний слушаю.
Слова разобрать пытаюсь.

Хотя какие тут слова? Заика этот дождь. Да к тому же лапшу мне на уши вешает, будто время движется вокруг меня, а я - штыречек для стрелок.

И какой мерзавец приделал
карниз под моим окном?

***
наверно, одним беглецам известно,
как громко может болеть сердце.
наверно, только предатель вправе
сказать:"вы не любили, вам не понять".
вечно модная страсть к перемене места
не устанет жить и в трактирах греться,
пока пыль столбом, и возница правит,
и дороги империи стерегут тополя.

за повозкой луна по ухабам тащится -
запасное пятое колесо...
ты сидеть устал, завернулся в плащ, и вся
свистопляска совести нагоняет сон.

***
спать в дороге - правильно:
А и Б не свяжутся,
спать в трактире выгодно:
медальон сопрут.
я уже так спал -
три кольца украли, но -
благодарность вору
за великий труд.

Все-таки утешителен старый и добрый джаз
(Брубек там какой-нибудь или Колтрейн).
Слушаю - равнодушна, красива, умна,
знать о Вас ничего не хочу и не жду гостей.

В юности, помню, не нравилось: ровненько, мало страстей,
скучно, без слез и надрыва, без отчаяний и надежд -
только улыбка синего шелка и кубики льда,
а юности пристали пунш с горящим сахаром на саблях или глинтвейн.

А сейчас курю и слушаю. Слушаю и курю.
Вздрагиваю на бриджах, провожаю улыбкой вздох
клавиши под мудрым пальцем, пью воду воду с лимоном, смотрю,
как вечер призывает сизых старушек и черных стрижей.

Женщины на скамеечках, стрижики в небесах,
(позже - наоборот, но это уже не джаз).
Жаль - не заснуть на закате (что поделать - сова...),
вечер придется прожить и под утро уснуть не в такт.